facebook Vkontakte LiveJournal e-mail
ПОДПИШИСЬ НА НОВОСТИ:


 

Прогнозы

11 сентября 2017 | Сергей ПАНАСЕНКО
ОПТИМИСТИЧЕСКИЙ РАЗГОВОР У КРАЯ ПРОПАСТИ

НОБЕЛЕВСКАЯ ПРЕМИЯ МИРА в 2007 г. была присуждена Межправительственной группе экспертов по изменению климата (МГЭИК) «за усилия по созданию и распространению более полного знания об антропогенном изменении климата и закладыванию фундамента для принятия мер, необходимых для противодействия этим изменениям».

Россию в МГЭИК с 1998 года представляет директор Центра по эффективному использованию энергии (ЦЭНЭФ) д.э.н. Игорь Алексеевич Башмаков — известный учёный, принимавший непосредственное участие в подготовке ряда докладов МГЭИК и множества важнейших аналитических материалов в России, включая сводный доклад для заседания Государственного совета РФ, посвящённого Году экологии.

Мы попросили Игоря Алексеевича ответить на несколько вопросов, связанных с изменениями климата на планете и с теми возможностями, которые (пока?) остаются у человечества для предотвращения худшего сценария. С предотвращения худшего, собственно, мы и начали беседу, а точнее – с того, к чему нам следует готовиться.

Роковой предел в два градуса повышения температуры до конца века: с вашей точки зрения, мы справимся? Или всё плохо?

— Сложный вопрос. Углеродный баланс, который нам остался до конца этого столетия, – это примерно 1000-1200 млрд тонн в CO2 эквиваленте. А в год из всех антропогенных источников мы выбрасываем примерно 54 млрд тонн. То есть, ничего не делая, за 20 лет весь углеродный бюджет мы «съедим». Чтобы этого не случилось, к середине века мы обязаны сократить выбросы на 40-70 процентов, а к концу века – до нуля. Технологически это осуществимо, экономически тоже. Вопрос только в решимости. Но есть обнадёживающие признаки.

Ещё недавно считалось, что выбросы будут расти до 2030 года, выйдут на пик на уровне 55-60 млрд тонн в год и потом начнут снижаться. Но в последние три года выбросы стабилизировались на уровне 54 млрд тонн. Все ждут: будут они ещё расти или начнут снижаться? Есть оптимисты и пессимисты. Ответа пока не знает никто. Но если окажется всё же, что пик случился в 2015, а не в 2030, и мы увидим снижение, то это будет означать, что мы увидели положительный результат раньше, чем ожидали, и мы начинаем отодвигаться от края.

— А вы оптимист или пессимист?

— В нашей стране 25 лет (а именно столько существует наш Центр) энергоэффективностью могут заниматься только оптимисты. Пессимисты занимаются добычей нефти и газа. А у нас работают и выживают только оптимисты.

— Но ведь Россия оказалась в известном смысле в уникальном положении после распада СССР: резкое падение промпроизводства обеспечило такой неожиданно быстрый путь к сокращению выбросов…

— Об этом я не раз говорил с западными коллегами, и всегда на их комментарии отвечал одно: а вам кто мешает так обрушить ВВП? Сокращайте ВВП, и ваши выбросы будут падать. Правда, это самая дорогостоящая мера по снижению выбросов. Нам это обошлось в 3000 долларов в ценах 90-х годов за тонну углерода, при том, что тонна сейчас стоит около 100 долларов. Это была самая дорогая в мире стратегия снижения выбросов.

— Но это же не было стратегией…

— Это не было стратегией, конечно, но в принципе – кто им мешает? Пусть сокращают ВВП, и у них выбросы будут падать.

— Суть вопроса в том, что сегодня многие опасаются: чрезмерная борьба с выбросами как раз и ударит по экономике и повлечёт падение ВВП. Палка о двух концах…

— А это зависит от наших действий. Смотрите: вот не так давно у нас доля нефти и газа в ВВП была примерно четверть. Но тучные годы закончились надолго, цены простоят на сегодняшнем относительно низком уровне до 2030-2035 года. И, по моим прогнозам, доля углеродов в ВВП упадёт до 15% в 2030 и 8-10% к 2050. А мы мечтаем о росте ВВП. И сразу вопрос: из каких источников компенсировать выпадающие доходы?

Динамика добычи на старых месторождениях падает. Для компенсации нужны инвестиции в разведку и в разработку новых месторождений, но цены низкие, и во всем мире инвестиции в этот сектор падают на 15-20% в год. Это мировая тенденция. Но в России четверть консолидированного бюджета дают налоги от нефтегазового сектора. Падает доход от экспорта. Так что же заместит нам выпадающие доходы?

На традиционные отрасли – металлургию, стройматериалы, лес – надежды мало. Надо развивать глубокую переработку, высокие технологии. Продукция должна быть конкурентоспособной на мировых рынках. Но сейчас уже это однозначно только так называемая зелёная продукция, выпускаемая по энергоэффективным зелёным технологиям. Иную в мире никто уже не берёт. Если мы не переориентируемся, то мало того что мы никого не догоним, может возникнуть экономика шагреневой кожи. Вот тогда мы опять вступим на путь сокращения ВВП.

— Но есть же такая радикальная политическая, экономическая и социальная теория degrowth: намеренного отрицательного экономического роста, против консьюмеризма, капитализма, в защиту окружающей среды?

— А нам не надо теории, мы уже во многих местах в России можем посмотреть, как это в натуре выглядит. На нашем Севере деградация посёлков и даже небольших городков идёт полным ходом. Наш Центр мониторит ситуацию там много лет. Население сокращается, люди уезжают, населённые пункты пустеют.

Парадокс в том, что это регионы, где действия государства по повышению энергоэффективности как раз могли бы дать очевидный и довольно быстрый эффект. Мы делали проект по северным территориям с изолированными системами энергоснабжения. Там тарифы на электричество – в диапазоне от 22 до 80 рублей за киловатт-час, на тепло – от 4 до 10 тысяч рублей за гигакалорию. На обеспечение этих территорий энергией государство тратит в год больше 100 млрд рублей дотаций. Там технологии повышения энергоэффективности и ВИЭ окупаются за несколько лет.

Мы в Эвенске работали в 2001 и 2017 году. За эти 16 лет там ничего не изменилось, в отличие от материка, где прогресс в деле повышения энергоэффективности всё же есть. Хотя многие твердят, что его нет, но это неправда, он есть. А там нет. Хотя именно там всё окупилось бы очень быстро.

— На Восточном экономическом форуме вот губернатор Чукотки Роман Копин говорит о пилотном проекте по ВИЭ в следующем году, чтобы посмотреть, «что можно сделать с возобновляемой энергией в изолированных узлах…Смотрим ветро- и комбинированные ветро-дизельные системы. Есть проекты по солнечной генерации, но мы до конца не понимаем, как они будут работать». И губернатор Сахалина Олег Кожемяко вспомнил про ГеоТЭС «Менделеево» на Кунашире и про проекты по ветро-дизелю…

— Работу в этом направлении начали министерство экономического развития и министерство энергетики, но пока не видно, чем всё закончится. Есть же печальный опыт. В 2008 году приняли указ о снижении энергоёмкости на 40 процентов. Сегодня мы её должны были бы снизить уже на 26 процентов. А по факту снизили примерно на 8. В 2014 году в связи с кризисом правительство решило, что повышение энергоэффективности – это мелочь, и первое, на чём стали экономить, это на субсидиях, которые бюджет выделял субъектам Российской Федерации на стимулирование деятельности по повышению энергоэффективности и региональные программы. Половину субсидий перенаправили на чемпионат мира по футболу и на строительство энергетических объектов для этого, подстанций и т.п.

Конечно, у нас развиваются, но в очень скромных масштабах, ВИЭ, о которых вы упомянули, и есть очевидный прогресс в повышении энергоэффективности – но это всё результаты «рывка» в 2010-2013 годы. Потом всё замерло. Государство перестало финансировать, и возник эффект снижения финансового рычага. Прежде, условно говоря, государство давало рубль, тогда регион добавлял рубль от себя, город еще добавлял, частный бизнес подтягивался. На один рубль из федерального бюджета удавалось мобилизовать примерно 5 рублей из всех источников. А уберёте рубль из федерального бюджета – и всё рушится.

Все считают исключительно сиюминутный эффект. Но в прошлом году я руководил подготовкой доклада Госсовету к Году экологии. И мы доказали: из-за плохой экологии мы теряем 4-6 процентов ВВП в год, а с учётом потерь для здоровья населения – до 15 процентов. Но учёт социальной составляющей никак не удаётся внедрить в сознание руководителей государства.

— Есть же отрасль, где эффект от мероприятий энергоэффективности кажется немедленным: строительство. Разве здесь это не очевидно без всякого подталкивания со стороны государства?

— Здесь есть столкновение интересов. Строителям надо построить как можно больше и дешевле, но продать дорого и быстро. А покупателям, собственникам интересно платить как можно меньше. И здесь возникает конфликт.

В 2003 году были разработаны СНиПы по энергоэффективности зданий, которые на тот момент были наравне с немецкими. С тех пор немцы очень сильно продвинулись вперёд в сфере повышения энергоэффективности зданий, а наши нормы не пересматривались. Хотя повышение на 40 процентов уровня энергоэффективности зданий экономически выгодно и даёт быстрый эффект.

Другая тема – контроль соблюдения норм. Можно декларировать любые нормы, но как их соблюдают? Частные застройщики индивидуальных домов, конечно, контролируют, но это коттеджи, много ли их в России? А по государственным программам реконструкции всё сводится к установке приборов учёта, ремонту фасадов и замене плохих окон на посредственные. И к замене освещения в подъездах ещё. Это мизер. А ведь очевидно, что если мы уменьшим энергопотребление в зданиях, то можно продавать на экспорт больше энергоносителей без увеличения их добычи. По расчётам нашего Центра, «добывать газ» в наших домах втрое эффективнее, чем на Ямале.

— А роль ВИЭ?

— В России есть программа развития ВИЭ. Её целевые установки систематически не выполняются. Тендеры проводятся, но в основном они касаются сетевых объектов. И дело даже не в том, есть формально микрогенерация или нет её. Вот ИКЕА уже продаёт солнечные установки по договору, который предполагает их сервис в течение 25 лет. Вы можете ничего в панелях не понимать, их привезут, поставят и будут 25 лет обслуживать. Но стратегический выбор источников энергии (что поддерживать) – это решение правительства, государства. Мы пока выбираем атомную энергетику и за свой счет строим АЭС в Венгрии, Белоруссии, Турции.

— Это геополитика…

— А в Европе геополитика – сворачивать атом.

— Но нам нечего продвигать в части альтернативной энергетики!

— Всем когда-то было нечего продвигать. Китаю недавно было нечего продвигать. Сейчас он крупнейший производитель солнечных батарей и ветроустановок. Доля АЭС в мировой выработке энергии с 1993 года снижается. Некоторые страны их ещё строят: Китай, Индия, Россия, Южная Корея. Но это несопоставимо с вводами новых мощностей в альтернативной энергетике (в 16 раз меньше).

При планировании надо не настоящее экстраполировать в будущее, а задавать цели и от них разворачивать планирование назад. У нас нет планирования будущего, бизнес не ставит такие цели. Страны ЕС прочертили такую линию и хотят сократить выбросы на 80-90 процентов к середине века, а отдельные города хотят стать безуглеродными к 2025-2030 году, это совсем скоро. Бензиновые и дизельные двигатели запрещают с 2040 года в ряде стран. Прогресс идёт очень быстро. Иногда превышая ожидания оптимистов, не говоря уж про пессимистов…

Сегодня в ЕС будущее угольной генерации предрешено. С 2005 по 2008 в ЕС хотели построить 65 угольных электростанций, построили всего 12, потому что зелёные протестовали. Теперь генерирующие компании должны благодарить за это зелёных, потому что их активы с тех пор подешевели на 70 процентов. Если бы построили 65 ТЭС, то они бы просто обанкротились!

— Ваше мнение о торговле квотами в России?

— Когда мы готовили Доклад к Году экологии, мы работали очень активно с Челябинской областью, потому что она отвечала за подготовку Доклада и проведение Госсовета. Экологическая обстановка в области ужасная. Поэтому губернатор Борис Дубровский, который раньше был одним из руководителей металлургического предприятия, был заинтересован в введении квот на выбросы – пока что не парниковых газов, а загрязняющих веществ. Что это значит, если у меня 10 источников выбросов? Значит, я могу ввести механизм обращения квот. Если ваше предприятие справилось с заданием, а другое не справилось, возникают условия для формирования рынка квот.

В ближайшие годы все источники выбросов должны оснащаться независимыми автоматическими системами контроля загрязнения, и можно будет точно знать, кто сколько выбросил, вести объективный учёт и внедрять такую систему. Не знаю, решится ли государство на это хотя бы в качестве пилотного проекта для Челябинска. Мы с губернатором и министром экологии Челябинской области активно эту идею продвигали в качестве «пилота», но пока я не знаю результат.

Сегодня международные обязательства России по снижению выброса парниковых газов – минус 25-30 процентов от уровня 1990 года. В ЕС в системе торговли квотами участвуют 11 тыс. источников мощностью более 20 МВт: более мелкие не участвуют, потому что администрировать их очень сложно. Мы начали решать эту задачу: определять уровень выбросов от различных источников. Пока не закончили. После завершения полной инвентаризации источников выбросов мы сможем думать о квотировании.

— Однако у идеи очень много противников!

— Есть два механизма распределения квот: либо раздать просто по аналогии с тем, что было исторически, либо проводить аукционы. Если источник выходит за пределы квоты, он может приобретать квоты на рынке, если рынок создан, либо как вариант – инвестировать в какие-то проекты с позитивным эффектом, перекрывающим превышение. Это такой мягкий проектный механизм компенсаций. Налоги на углерод, которые введены за рубежом, содержат как вспомогательный инструмент проектный механизм. Мы могли бы начать с него. Но надо помнить, что идёт дискуссия – что для целей сокращения выбросов лучше: налог на углерод или торговля квотами? Вот в ЕС система торговли сейчас существенно модифицируется, потому что, честно говоря, её эффективность была не очень высокая.

Вообще, если взять все их программы и меры поддержки энергоэффективности экономики – мы насчитали их 2350.

— Это не перебор?

— Нет, они дали очень хороший эффект. И он гораздо выше эффекта, который можно было бы получить с помощью только цены на углерод. Активные меры по поддержке ВИЭ и энергоэффективности на фоне резкого роста цен на энергоресурсы в начале 2000-х годов привели к тому, что цена углерода в системе резко упала. Плюс рецессия 2008-2010 годов, финансовый кризис. То есть сами по себе меры фискального регулирования дали не очень большой эффект снижения выбросов: не более 4 процентов. Остальное снижение обеспечивало сочетание самых разных факторов. Но это очень сложный вопрос, и поэтому далеко не все, кто оценивает эффективность таких мероприятий, в нём ориентируется. Даже в Европе далеко не все к квотированию хорошо относятся.

Налог на углерод в некоторых странах вводили с 1990-91 года: в Швеции и Дании, например. В Швеции он очень высокий: 131 доллар за тонну CO2. И при этом их экономика нормально развивается. А у нас кричат, что если мы введём такую цену, то у нас экономика загнётся. Но и в Швеции не сразу ввели 131 доллар, они шли к этому медленно, постепенно. И что мы видим? ВВП растёт примерно на 2-2,5 процента в год, а выбросы парниковых газов они снизили на 70 процентов.

У нас критики рассуждают просто: налог – 15 долларов за тонну СО2, наши выбросы – 2 млрд тонн, умножаем одно на другое – и всё, нам конец. Но в нормальных странах так налоги не вводят. Вводят по схеме налоговой нейтральности. Если увеличивают налог на негативные виды активности, к примеру, на сжигание топлива, то снижают на такую же или на большую сумму налог на позитивную активность, например, налог на труд (подоходный) или социальные отчисления.

Происходит перераспределение налогов с видов негативного воздействия на виды позитивного воздействия. Бизнес побуждают инвестировать в развитие, показывают, откуда надо деньги уводить – из сжигания углеводородов. Бизнесу выгоден такой налоговый манёвр. Более того: энергоресурсы всё равно покупают с налогами и те компании, которые сейчас в тени. Их это будет стимулировать из тени выйти. Потому что манёвр налогами возможен только в отношении компаний, работающих легально, «в белую».

— Вы рассчитываете, что это всё сбудется?

— Ну, я же сказал, что здесь работают только оптимисты…

[an error occurred while processing the directive]
[an error occurred while processing the directive]